AnatTs (sted_ats_02) wrote,
AnatTs
sted_ats_02

Сергей Есенин

Рассказывает Виктор Ардов

Отсюда




Я вам расскажу совершенно поразительную историю, которой свидетелем был я сам. Дело в том, что в Москве на улице Горького (тогда Тверской), дом 18 — ныне этот дом снесен, на его месте дом № 2 или дом № 4 — это между Георгиевским переулком и Камергерским (ныне проезд Художественного театра) — в одном из маленьких домов, первый и второй этаж которых были заполнены магазинами, фотографиями и иными, так сказать, обслуживающими точками, был… бывший магазин, который когда-то назывался «Домино», — кафе, и  его отдали поэтам, и это было «Кафе поэтов».



Вывеска «Лечебница» на доме, где находилось «Кафе поэтов». 1914.


«Кафе поэтов» — там была база Союза поэтов. Союз поэтов имел в то время значение. Ну, сказать достаточно, что одно время председателем там был Валерий Яковлевич Брюсов, и он достаточно часто туда ходил и выступал перед публикой. Что же собой представляло это кафе? Вы поднимались в это торговое помещение: столики от кафе остались, был буфет… Буфет содержал отец поэта Матвея Ройзмана, недавно скончавшегося после того, как он выпустил труд своей жизни «Что я помню об Есенине».


Так вот, буфетик был слабый: 20-й год. Чуть не правительство даже разрешило в этом кафе продавать пирожные, которые делались контрабандой, а потом, если кого ловили за то, что он из дефицитной пшеничной муки, сахара и масла делает такие пирожные, то таких отправляли на Лубянку — в ЧК, а тут это разрешалось; продавали еще какую-токашу-размазню, немножко воблы — словом, это был нищенский, но в то время завидный харч. И вот мы здесь обычно сидели, пили, ели, а поэты на маленькой эстраде выступали каждый день и читали свои стихи. Читал стихи и Есенин, и прочие имажинисты, иногда, очень редко, выступал Маяковский, а потом были бесчисленные поэты и якобы поэты, принадлежавшие к самым разнообразным группам, о которых сейчас никто даже не помнит. Например, была группа «ничевоки».



Я служил в советском учреждении, только одевался по-военному: в галифе, в краги и во френч… Так вот, я приходил иногда сюда, и однажды было так: я среди других посетителей слушал поэтов. Очередное слово получил поэт Ипполит Соколов. Он и сейчас жив, только он давно стал кинокритиком или чем-то такое — скучный и безнадежный человек*. Да и тогда он писал очень глупо и плохо, с некоторым количеством непристойностей и нелепостей, чтобы обратить внимание на его вирши.



Вот он стал читать. Публика не желала слушать: все галдели, стучали ложками, уничтожая кашу-размазню, смеялись и прочее. Тогда он приостановил чтение и сказал кому-то (из официантов, вероятно): «Попросите, пожалуйста, дежурного члена правления Союза поэтов». И тут появился в дверях, ведущих во внутренние комнаты — кухня, а там же и кабинет правления, — появился дежурный член правления Союза поэтов — Сергей Александрович Есенин.



Он был трезвый, скучный, хмурый и, ставши на пороге зала, сказал Соколову: «Ну, чего тебе?» Соколов сказал: «Галдят, не слушают». Есенин обратился к собравшимся со следующим увещевательным словом — он сказал: «Вы, фармацевты, вы или, значит, слушайте, или уходите отсюда. Что вы сюда притопали в кормушку?» — зевнул и ушел.


«Фармацевтами» тогда называли всех людей, которые не имели отношения к искусству. Да, «фармацевты» эти были и меценаты, и пошляки, и обыватели, это было емкое определение.


Публика немножко примолкла. Соколов опять стал читать — тогда опять загалдели, прошло минут десять — он опять сказал: «Попросите дежурного члена правления». Есенин вышел уже сердитый и сказал: «Ну что еще?» — «Так вот — не слушают!» — «Эка беда, ей-богу, с ними! Вот что, фармацевты, вы или слушайте, действительно, или идите все к такой-то матери!» Причем он точно сказал, к какой матери нам всем надлежит идти. Это вызвало необыкновенную ярость у значительной части собравшихся.



А было ли именно «фармацевты» там больше или поэтов?  Там сидели люди разного социального положения.

Там были не только поэты, хотя там бывали отдельно состязания поэтов, заседания и прочее.

Но это была ежедневная публика кафе, которую привлекала возможность хоть что-то съесть.


Когда они обиделись — бо́льшая часть публики, — то тут произошел интересный эпизод. Среди присутствовавших был такого левоэсеровского типа интеллигент с черными усиками, в пенсне, в военизированном костюме и красных чакчерах (чакчеры — это гусарские штаны из красного сукна). Он был с какой-то миловидной дамой, и, судя по их поведению, можно было понять, что у них, так сказать, лирическая стадия наступающего романа. Они ворковали, все было очень хорошо. Но когда они выслушали предложение Есенина, то он так обиделся, что куда-то удалился — к телефону, очевидно, — и вызвал наряд с Лубянки для проверки документов.


Очевидно, цель у него была такая: арестовать за это хамство Есенина, но пока это все осуществилось, Есенин ушел домой, а нас всех заставили пройти через проверку документов, потому что с обоих выходов из кафе стали часовые с ружьями. Я лично вернулся домой в 4 часа утра, а человек пять или восемь были взяты под арест и отвезены на Лубянку. Вот так развивался весь этот инцидент.


Я был в публике, я видел этого человека, который в оскорбленном состоянии вызвал наряд для обыска, так сказать, для проверки документов, и я сам слышал этот прелестный комплимент из уст поэта.

**

В письменных мемуарах Ардов здесь добавляет в скобках: «В те времена вызвать наряд из комендатуры или чека было сравнительно легко для лиц, прикосновенных к соответствующим органам; бдительность, как мы теперь говорим, была на высоте» (РГАЛИ, ф.1822, оп.1, д.157, л.40).

* * *
*
Ипполит Васильевич Соколов (1902—1974) был лидером группы экспрессионистов, автором двух основных деклараций русского экспрессионизма. Впоследствии проявил себя как киновед и кинокритик; в 1930-е годы — редактор студии «Межрабпомфильм», научный сотрудник Научно-исследовательского сектора Государственного института кинематографии (ГИКа), в 1940—1960-е годы — преподаватель теории и истории кино в Литературном институте, ВГИКе, МГУ.


Ср. суждение еще одного современника о Соколове и его творчестве: «Изготовив несколько стихотворений, которые, по мнению их автора, вполне соответствовали программе литературной школы экспрессионистов, глава этой школы начал в дальнейшем рьяно выступать с ними на московских эстрадах. В его стихах фигурируют “скунс трав”, “паровоз со лбом Ипполита Тэна” и много других вещей такого же сорта» (Грузинов И. Маяковский и литературная Москва…, с.655). Кстати, Ройзман отмечал, что Соколов «боялся заразиться через рукопожатие и ходил, даже в июле, в черных перчатках» (Ройзман М.Д. Все, что я помню о Есенине…, с.85).






* * *
Поэт и прозаик Н.Г. Полетаев (1889—1935) передавал похожий эпизод воспоминаний о Есенине, в котором он, впрочем, выступает не как дежурный от Союза поэтов, а как рядовой выступающий в кафе: «После меня объявляют Есенина. Он выходит в меховой куртке, без шапки. Обычно улыбается, но вдруг неожиданно бледнеет, как-то отодвигается спиной к эстраде и говорит: — Вы думаете, что я вышел читать вам стихи? Нет, я вышел затем, чтобы послать вас к…! Спекулянты и шарлатаны!.. Публика повскакала с мест. Кричали, стучали, налезали на поэта, звонили по телефону, вызывали „чеку“. Нас задержали часов до трех ночи для проверки документов. Есенин, все так же улыбаясь, веселый и взволнованный, притворно возмущался, отчаянно размахивал руками, стискивая кулаки и наклоняя голову “бычком“ (поза дерущегося деревенского парня), странно, как-то по-ребячески морщил брови и оттопыривал красные, сочные красивые губы. Он был доволен» (Н.Г. Полетаев. Есенин за восемь лет // Воспоминания о Сергее Есенине. Т.1, М.: «Художественная литература», 1986, с.297—298.
***
Мариенгоф в своих мемуарах описывает похожую историю с Есениным, случившуюся в «Кафе поэтов» во время выступления Рюрика Ивнева. Есенин так же пытался успокоить одного из шумевших посетителей («недорезанных буржуев»). После неудачи, «подойдя к столику “недорезанных”, он со словами: “Милости прошу со мной!” — взял получеловека за толстый в дырочках нос и, цепко держа его в двух пальцах, неторопливо повел к выходу через весь зал. При этом говорил по-рязански: — Пордон… пордон… пордон, товарищи». (Мариенгоф А.Б. Мой век, мои друзья и подруги // Мой век, мои друзья и подруги. Воспоминания Мариенгофа, Шершеневича и Грузинова…, с.131). Судя по всему, такие скандальные ситуации возникали в «Кафе поэтов» нередко. Комарденков тоже писал: «Иногда во “Всероссийском союзе поэтов” возникали скандалы. Их причиной было то, что некоторые посетители, не имевшие отношения к поэзии, мешали слушать стихи. Экспансивный Сергей Есенин пытался водворить порядок, а любителям скандалов только этого и было нужно. Кончалось тем, что скандаливших общими силами выгоняли» (Комарденков В. Дни минувшие. (Из воспоминаний художника)…, с.69).

***
По версии Мариенгофа, посетители кафе не только не были оскорблены демаршем Есенина, но, напротив, приняли все с восторгом: «После этого веселого случая дела в кафе пошли еще лучше: от “недорезанных буржуев” просто отбоя не было. Каждый, вероятно, про себя мечтал: а вдруг и он прославится — и его Есенин за нос выведет» (Мариенгоф А.Б. Мой век, мои друзья и подруги // Мой век, мои друзья и подруги. Воспоминания Мариенгофа, Шершеневича и Грузинова…, с.131).

Tags: Есенин, перепост
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments